Действие романа классика ингушской литературы Идриса Базоркина охватывает последнее десятилетие XIX начало XX века - страница 12


Но в этот день Гойтемиру не пришлось звать Хасана. Приехал посланный, который сообщил о том, что сильно заболела мать Наси. Всей семьей они поехали туда, поручив соседям двор и хозяйство.

Лишь через неделю матери Наси стало лучше. Оставив при ней Чаборза, Гойтемир и Наси вернулись домой. На второй день он послал за Хасаном. Хасан обещал приехать к вечеру.

Хасан приехал засветло. Хозяева встретили его со всем радушием и отвели в кунацкую*. Поговорили о здоровье, о погоде. А о ней было что сказать. Осень затянулась. Ни снега, ни мороза еще не видели. И это было плохо для земли. Потом Хасану рассказали о болезни матери Наси, сказали и о том, что в связи с этим они зарезали барана и просят его почитать мовлад.

- Ну что ж, - подумав, сказал Хасан, — жертва всегда угодна Богу. Помолимся.

Он поднял руки. Хозяин и хозяйка последовали его примеру. Короткой была эта молитва. Мулла достал из нагрудного кармана маленький Коран, купленный в самой Мекке, раскрыл его и, надев очки, начал читать нараспев.

Голос Хасана звучал ровно, без дрожи. Мужественное, бледное лицо его окаймляла короткая темно-каштановая с проседью борода. Он сидел за высоким столом, скрестив на нем белые руки, и изредка переворачивал тонкими пальцами хрустящие страницы. Наси смотрела на благообразие этого человека с тайной грустью и с трудом заставила себя уйти, чтобы заняться своими делами.

У Наси были на глазах слезы. То ли ее растрогал задушевный голос гостя, то ли она вспомнила о больной матери, то ли это были слезы, вызванные другой, только ей одной известной болью... Никто не знал...

Гойтемир сидел напротив Хасана-хаджи, благоговейно молчал и лишь изредка подкручивал фитиль, чтобы в комнате было светлее.

Женский голос из-за забора позвал Наси.

Узнав, что соседке нужен гребень для чесания шерсти, Наси вынесла его и отдала ей. Возвращаясь, она увидела на террасе Гойтемира и сделала вид, что вытирает рукавом слезы.

- Что еще? — тихо спросил Гойтемир.

- А, ничего... - словно желая уйти от неприятного разговора, ответила Наси. Но муж забеспокоился, повторил вопрос.

- Соседка просила гребень и сказала, что недавно проезжал человек в Цори, который говорил, что матери стало хуже... - Наси снова поднесла концы платка к лицу. Плечи ее затряслись.

- Успокойся, - сказал Гойтемир. - Ведь мы сами видели, ей стало лучше!

- Конечно. Старая она. Сейчас лучше, и сейчас же может стать хуже... Конечно, если бы не позвали этого, я поехала б хоть узнать, что гам. А может, действительно до человека из Цори дошел старый слух, когда ей было худо? Только я теперь до утра должна мучиться. Бедная моя мама!.. Сколько он может читать! Я, кажется, уже ничего не хочу - ни невесты, ни посредника! Послушай, может, соседка подаст вам?.. Все готово. А я пойду... К утру я дойду до наших... Мне ведь все равно, что тут, что идти... Спать я не буду...

- Как это ты пойдешь ночью по ущелью? С ума сошла? Раз так, уж лучше я съезжу... В ночь и вернуться успею.

- Что ты! Что ты! Не молод ты, чтоб так по горам носиться! - испуганно воскликнула Наси. Она хорошо знала, как на мужа действует упоминание о возрасте. И действительно, Гойтемира как подменили. Он задвигался, засуетился.

- Поеду, - сказал он твердо. - А гостя не беспокой!

- А что я ему скажу?

- Как что? Накормишь, потом расскажешь, о чем мы договорились насчет Зору, и уложишь спать.

- Ну да! Тебя нет, нужен он мне здесь в доме! Пусть плетется к себе! Не так уж далеко!.. — Наси недовольно насупилась.

- Нельзя этого! - обозлился Гойтемир. - Человека позвали, не ребенок же он! А дома я или нет - никто не знает. Скажешь — позвали по делу. Старшина я. Мало ли что может быть! Вернусь, утром сам провожу его!

Наси снова вытерла глаза.

- Ну и голова у тебя! И сердце! Тобой меня наградившего Бога - славлю! Поезжай тогда, чтобы поскорее вернуться! Только умоляю: на опасных местах не гони! Будь осторожен! Я глаз не сомкну, пока тебя не увижу снова! - слышал Гойтемир взволнованный шепот жены.

По двору, освещенному окнами, заметалась фигура Наси. Она вынесла седло, сбрую, оружие Гойтемира. Оседлала коня. А когда он, крякнув, подскочил, чтобы сесть в седло, да зацепился ногой за высокую луку, перетащила его ногу на свою сторону и всунула в стремя. Уже у ворот она остановила его, вбежала в дом и вынесла кусок лепешки и вареного мяса.

- Ты же ничего не ел! - тихо сказала она, когда он хотел запротестовать. - Кто тебя увидит?!

И Гойтемир поехал, - держа в одной руке повод с плетью, в другой - мясо и лепешку.

- Побереги тебя Бог в пути! - донесся до него взволнованный шепот жены.

Когда Гойтемир скрылся за последней башней аула и цокот лошадиных копыт донесся уже с каменистой тропы, Наси всплеснула руками, беззвучно захохотала, хватаясь за бока, и побежала в дом, откуда доносился благостный голос Хасана. Войдя в кунацкую, она остановилась у дверей. Хасан перестал читать, поднял на нее глаза, в которых еще жила отрешенность от мирских забот. Он шепотом докончил молитву, не торопясь, перебросил оставшиеся шарики на четках и, поцеловав их, опустил в нагрудный карман.

- Если уже время, я могла бы внести еду. Кажется, пора подумать не только о душе, но и о теле... - сказала она, скромно опустив глаза и едва улыбаясь.

Хасан увидел ровную полоску ее необыкновенных зубов. Продолжая молитву, он кивком головы дал согласие, и Наси ушла в общую комнату, где ждала ее соседка.

Ужин был обильный и изысканный. Молодая отварная баранина с черемшовой подливой и галушками, баранья голова, грудинка и курдюк на отдельном деревянном блюде, вареники, творог в масле, жареные блины с начинкой - всего этого было подано на десятерых. Наконец Наси внесла индюка, за которым последовало особое лакомство - халва и чай с сахаром.

Хасан был тронут таким обилием угощения, но ел очень мало.

- Гость, кажется, боится растолстеть! — язвила Наси, принося обратно почти нетронутые блюда, на что соседка ответила, что умеренность в пище - признак благородства и воспитанности человека.

- Конечно! - не удержалась, чтобы не позлословить Наси. - К чему бобылю еда? На что ему силу тратить? На чтение книг? А настоящий мужик без мяса, что конь без овса, - борозды не вспашет!..

Соседка долго не могла успокоиться от смеха.

Посадив ее ужинать, Наси посетовала на то, что Гойтемир задерживается, и пошла к гостю. Неудобно было оставлять его одного до возвращения хозяина. Скромно сев около окна, чтобы ее легко можно было увидеть снаружи, она повела речь о Зору, ради чего Гойтемир и пригласил Хасана.

Хасан-хаджи слушал ее внимательно, но видно было, что он не ожидал этого разговора. Когда Наси умолкла, он сказал:

- То обстоятельство, которое вынуждает вас поторопиться, имеет большое значение. Я имею в виду Калоя... Но, если между ними есть любовь, вряд ли нужно расстраивать ее. Что из этого получается, нам хорошо известно. - Он пристально посмотрел на хозяйку. Прочитав в его взгляде печаль, она опустила голову. - Есть люди, к которым любовь приходит только раз. И если они теряют ее, это делает их несчастными на всю жизнь... Такой человек не может принести радость другому. Нам это тоже хорошо известно... Вот почему над тем, что вы желаете, надо подумать. Надо многое взвесить. Не зря говорят: сватай днем, да при факеле!

- Ты человек мудрый, - ответила Наси, услыхав тихие шаги за дверью. Она знала привычку своей соседки. — Вот поэтому мы и решили прибегнуть к твоему уму, к твоему совету... Но муж задерживается, а время позднее. Если разрешишь, я постелю постель, а утром вы с ним обсудите все это дело на свежую голову.

Она внесла рукомойник и, пока гость выходил во двор, постелила ему на нарах пышную постель.

Вернувшись, он совершил омовение и намаз. После этого Наси сдвинула в сторону сундук, под которым оказалась крышка люка, и, громко пожелав гостю доброй ночи, удалилась.

Вскоре в кунацкой погас свет. Наси и соседка еще некоторое время судачили, прибирая посуду. Потом и соседка ушла к себе, унося для детей лепешки, которыми, не скупясь, наделила ее Наси. Проводив женщину до калитки, Наси выпустила из ямы пса, принесла ему еду и закрылась в своей комнате. Некоторое время ее тень еще мелькала за окном, потом и в этом окне стало темно. Сон охватил горы, аул. Ничто не нарушало тишины.

Но в доме Гойтемира не спали. Хасан-хаджи глядел в едва заметное очертание окна и прислушивался к каждому шороху. Он пытался думать о том, что сказала ему Наси. Но мысли эти тотчас же улетучивались, и вместо них вставал ее образ. Цветущая, с глубокими ласковыми глазами, она чудилась ему там, у окна, где сидела весь этот вечер. Хасан, пытаясь избавиться от этого наваждения, читал молитву. Но Наси то улыбалась ему, сверкая ослепительными зубами, то грустно опускала глаза и вздыхала, и ему мерещилась ее высоко вздымающаяся грудь... Хасан мучился безмерным желанием и проклинал себя за то, что остался ночевать с ней под одной крышей.

Он понял, что в эту ночь ему уже не уснуть.

А в это время Наси заперла дверь, завесила платком окно, разделась возле своей кровати, умылась пахучим персидским мылом, которое Гойтемир подарил ей, оглядела себя при слабом свете и, накинув на голое тело широкое платье, опустилась через люк в нижний этаж, куда в холодное время загоняли скотину.

Закрыв выход из хлева на засов, она постояла, соображая что-то, потом поднялась в комнату по шаткой лесенке, раздула огонек в печке и, когда лучина вспыхнула, снова спустилась под пол.

При свете огня Наси оглядела все углы, еще раз проверила засов. Задув пламя, она подошла к другой лесенке, которая упиралась в люк кунацкой, встала на ступеньку, прислушалась... И, ничего не уловив, кроме стука своего сердца, улыбнулась...

Хасан-хаджи давно уже слышал шорох внизу. Это могли быть овцы или собака... Но когда в том месте, с которого вечером Наси сдвинула сундук, легонько скрипнув, зашевелилась половица, Хасан вздрогнул, сунул руку под подушку и сжал рукоять кинжала.

«Может, Гойтемир проведал что-нибудь и устроил ловушку?» Он замер, весь превратившись в слух. Это длилось мгновение. Люк бесшумно поднялся и прислонился к стене. Из него выскользнула женщина, Хасан узнал Наси, хотя в комнате было совсем темно. Он хотел вскочить, но не успел.. Наси швырнула на стол платье и мгновенно очутилась у него под одеялом.

- Сумасшедшая! - прошептал Хасан.

- Посмотри, что делается... - с трепетным восторгом, так же тихо ответила она и прижала его руку к своему сердцу. Но Хасан не услышал биения его. Он задохнулся от ее близости...

Началась ночь. Длинная и короткая ночь. В их жизни таких было очень немного.

Небогатые родители отдали Хасана в медресе еще ребенком. А вышел он оттуда уже взрослым человеком. Голова его была полна изречений из священных книг и премудростью Ислама, а карманы пусты. Положение и средства пришли значительно позже. Но за это время его любимую девушку, которой он тоже нравился за красивые речи и мягкое обхождение, выдали замуж за богатого и влиятельного старика. Богач знал, что кто-то собирался сватать ее, но не посчитался с этим. Правда, старик не подозревал, как далеки были тайные связи Хасана со своей возлюбленной. Он не заметил последствий их и тогда, когда женился на ней. Но это не облегчило участь Хасана. Ему пришлось сми-риться с горькой судьбой, понять бесполезность неравной борьбы. Потом много раз Хасан имел возможность жениться. Ему намекали на это родственники очень неплохих, а иногда и богатых невест. Но он с грустью отвергал их. Только одна, только Наси существовала для него в мире. Только клятва добиться гибели Гойтемира была для него законом жизни.

Никто не знал об этом. От всех скрывал он горькое оскорбление и обиду. Много раз судьба сводила его на одной тропе с Гойтемиром. Но он не мог убить его, хотя и не был трусом. Он знал, что смерть человека не остается неоткрытой, а кровь — неотмщенной. Ему пришлось бы объяснить людям, за что он убил его, и признаться в том, что Гойтемир завладел его возлюбленной. А этого больше всего на свете боялся самолюбивый Хасан.

Он жаждал не восстановления поруганной чести, а того, чтобы, оставаясь вне подозрений перед людьми, насладиться зрелищем гибели своего врага, дать ему почувствовать это и хоть немного облегчить вечную боль. Несколько раз Хасан бывал почти у цели. Но в последний момент всегда что-нибудь мешало ему.

Хасан и Наси встречались очень редко. Иногда годами ждали этих встреч, но тем безумнее, тем ненасытнее были оба.

Первое время он про себя смеялся над Гойтемиром и торжествовал победу. Но как-то пришла мысль о том, что не он живет с чужой женой, а Гойтемир живет с его невестой, с его возлюбленной... И живет, не таясь, как он, а открыто. И снова Хасан пережил свое унижение, почувствовал свою ничтожность. И яростная злоба с новой силой охватила его.

Шли годы. Гойтемир наслаждался богатством, женами, семейным уютом, детьми, а у Хасана не было ничего. С какой радостью променял бы он свою ученость и уважение общины на один только вечер в кругу семьи! Временами, в бессонные ночи, ему безумно хотелось бежать, взойти на гору, броситься голой грудью на камень и выть, выть по-звериному от неуемной тоски. Но он научился страдать, стиснув зубы.

Проходила мучительная ночь. А утром люди видели его задумчивым, немного усталым, таинственно-молчаливым и почитали это за благочестие.

И вот за все страдания судьба снова бросила ему кроху счастья, под чужой крышей, на чужой постели, с чужой женой. Он - мужчина, мулла, хаджи — был вором своего счастья, некогда отнятого у него другим.

Наси понимала, что он мучается и любит ее одну. Но ей никогда не суждено было понять всю глубину его переживаний, потому что они были людьми разных характеров, разной душевной силы, разных возрастов. Она любила его за то, что он был ее первым мужчиной, за то, что он был сильным, несмотря на возраст, и за то, что любил только ее. Больше ничего не знала она о нем, да и вряд ли могла бы знать. Но в этой их разности было их счастье.

При встречах он молчал, не говорил о своих переживаниях, а она была довольна тем, что имела его и могла подарить ему короткую радость. Так обоим было легче.

В эту ночь время шло незаметно. Они то предавались любви, то, устав, отдыхали, и шепот их был таким тихим, словно в комнате находился кто-то еще. Изредка Наси прислушивалась к тому, что делалось во дворе.

Пропели первые петухи.

Снова заговорила она о женитьбе Чаборза.

Хасан напомнил об их жизни. Неужели она желает такого еще кому-нибудь?

- Чаборз - парень, - сказала Наси. - А на мне женился старик. И брал второй женой! А потом - девушки наши не такие, как я. Это я люблю тебя и рискую жизнью. А они, войдя в дом мужа, быстро забывают всех своих парней.

Но Хасан снова ничего не ответил. Наси подобралась к нему под руку, положила голову на его плечо.

- Кто разлучит любящих, попадет в ад, - сказал Хасан.

- А кто без брака спит с чужой женой?.. - усмехнулась Наси. - Нам с тобой все равно гореть в вечном огне. Так не будем терять хоть здесь того, чего там для нас уже не будет!

Хасан засмеялся.

- А ты с годами мудреешь! - сказал он.

- Что поделать. Попав в стадо ослов, телок, говорят, сам стал с ослиным характером. Ну, так что же с Зору?

И снова замолчал Хасан. И Наси почувствовала, что ему по-настоящему не по душе это предложение. «Но почему?..» И вдруг мелькнула женская мысль: «А не приглянулась ли Хасану самому эта бровастая?» Впервые в жизни она почувствовала ревность. Ее бросало в жар и холод. Сердце колотилось, как птица в сетях. Она сравнила себя с Зору, и ей показалось, что она рядом с нею - увядший лопух. Ей представилось, как темной ночью Хасан пробирается вдоль заборов и обнимает Зору... И, охваченная страстным желанием сейчас же разрешить сомнения, избавиться от угрозы потерять Хасана - а ей теперь казалось, что она уже теряет его, - она решилась на то, на что не решалась вот уже двадцать с лишним лет.

Наси порывисто поднялась на локте. Хасан почувствовал ее дыхание на своем лице. Она сжала ладонями его щеки и во тьме, с тревогой вглядываясь в его глаза, сказала:

- Должен ли брат оказывать предпочтение брату, как пес - волку?

- Говорят... А к чему это? - не понял ее Хасан.

- Должны ли близкие думать о близких раньше, чем о чужих? Хасан согласился и с этим.

- Тогда ты сделаешь так, чтоб сын наш был счастлив!.. Твой сын...

- Мой? - воскликнул Хасан, забыв обо всем.

- Прости меня... прости... но мне так хотелось быть матерью, быть не хуже его жен... иметь равную долю и голос в доме...

Она припала к Хасану, не зная, как он отнесется к ее признанию, too готовая на все.

- Почему же ты не сказала тогда?

- Не знаю. Боялась. Я же была почти девочкой... Да и зачем было говорить?..

- Мы могли уехать в Россию, в чужие края... Уйти отсюда со своим сыном. И пусть говорили бы о нас что угодно. Мы не знали б ничего!.. У нас было бы счастье...

- Не говори, - прошептала она. - Это сейчас пришло тебе в голову. А тогда - ничего не было б. Ты никогда никуда не ушел бы отсюда, и ты это знаешь не хуже меня. Поклянись, что ты не выдашь этого сыну!

- Глупая! Зачем же? Ведь он возненавидел бы нас. Убил бы тебя...

Она порывисто обняла его, прильнула лицом к его щеке и почувствовала, что она мокрая. Наси никогда прежде не думала о том, что она сделала, родив от него, и только сейчас поняла, что убила у него сына. Она проклинала себя за то, что открыла ему эту тайну, но уже было поздно. В волнении она забыла об опасности и не услышала, как Гойтемир отпер двери ограды замка и провел коня.

Наси вздрогнула, когда конь фыркал уже под окном. Она вскочила, накинула платье, обняла Хасана.

- Хоть бы ты когда-нибудь избавил меня от его козлиных костей!.. - сказала она у самого уха Хасана и юркнула в люк. Опуская крышку за собой, она прошептала: - Поставь на место сундук.

Он сделал это и лег. Почти сейчас же в дверь общей комнаты постучались.

Наси не успела подняться к себе. Но теперь она уже ничего не боялась. Откинув засов, она выглянула во двор. Над нею, на терраске, стоял Гойтемир.

- Это ты? — тихо окликнула она его снизу.

- Я, — ответил он, вздрогнув, хотя знал, что там никого чужого быть не может и жена иной раз ночью спускается вниз, чтобы не выходить во двор. Наси скрылась, поднялась к себе и открыла дверь.

- Ну, что там?! Как мать? - спросила она с непритворным волнением в голосе.

- Да все так же, - ответил Гойтемир. - Видно, до человека, что потревожил нас, дошли старые слухи.

- Слава Аллаху! - обрадовалась Наси. - Есть будешь?

- Нет, - ответил он. — До утра недалеко. Лечь хочется. Ну, а как Хасан-хаджи? Говорила ты с ним? Обещал что-нибудь?

- Говорила. Да разве эти святоши что-нибудь прямо скажут! Выламывается! Намекает на еще каких-то «заинтересованных в ней». А по-моему, просто себе цену набивает.

- Ну что ж, - примирительно ответил Гойтемир — а с чего же им жить, если мы или другие не дадут! Ведь муллы не пашут и не жнут. Раз начинаешь такое дело - без подачек тут не обойтись.

- Конечно, - согласилась Наси, забираясь в постель. - Да я и не скупилась. Как попотчевала его мясцом, грудинкой да курдюком — сразу добрее стал. А ты утром пообещаешь еще что-нибудь - так я уверена, он все сделает!

- Ты какая-то пахучая сегодня. Как молодуха, - заметил Гойтемир шумно принюхиваясь к воздуху.

- С тобой не то что молодухой - скоро опять девушкой стану...- огрызнулась Наси. - Мылась мылом, что ты привез. Да все, наверное, без толку...

В темноте у Гойтемира глаза полезли на лоб от ее наглости. Но он промолчал. Слова не могли ему помочь. И как бы в подтверждение этой мысли Наси взяла его руку и положила себе на сердце.

- Послушай... Тебя ждала!..

Гойтемир растерянно держал бестрепетную руку на ее груди и мысленно призывал на помощь Аллаха, который за последнее время плохо понимал его и еще хуже помогал в таких делах.

Хасан-хаджи до утра не смыкал глаз. Эта ночь поначалу была для него одной из самых лучших в жизни.

Он никогда не был с Наси в такой человеческой обстановке.

Вот и сейчас, лежа на постели, которая сразу после Наси стала большой, пустой и холодной, Хасан-хаджи вспомнил все случаи, которые ему удавалось вырывать у своей судьбы, где и когда они были... Как это было недостойно и оскорбительно для чувств! Но что было делать? Страсть к ней всегда побеждала его.

И вот - Чаборз... Сын... Значит, и он зачат под открытым небом, на том месте, что проклято Богом и людьми, где только злые ведьмы под уханье филинов и вой волков справляли свой шабаш, — на вершине скалы Ольгетты, под развалинами старых стен. Долгое время это место было их единственным пристанищем. Но потом и оно стало опасным. Кто-то увидел их, хотя и не узнал.

Счастливое начало сегодняшней ночи привело Хасана-хаджи к этим воспоминаниям. А конец...

В порыве слепой ревности Наси не подумала, какой чудовищный удар нанесет она ему своим признанием о сыне.

В первый момент Хасан-хаджи испытал прилив неизведанной радости. Он — отец! Он не бесплодное существо, на котором закончится род его предков. Он будет жить в образе сына. Гордость поднялась из глубины души. И он впервые понял, как это прекрасно. Ему показалось, что он растет, становится выше.

Но все ликование, это счастье отцовства длилось какое-то мгновение, пока говорило в нем только одно сердце. А когда он услышал беспощадный голос рассудка, радость его сникла, как цветок от мороза. Он никогда, нигде, никому не сможет сказать, что это его сын...

Признание принесло бы всем только горе. Народ отвернулся бы от них. И остался б позор им всем. И на много поколений. Значит, есть у него сын и нет его... Он будет видеть, говорить с ним, может быть, даже радоваться и горевать вместе, но только как чужой.

2331787443699569.html
2331920837783918.html
2332030003839005.html
2332246442718776.html
2332345180693583.html