Статьям вплоть до кислородного голодания - страница 22

^ 3. Сердце мальчика и боль мужчины.


- А теперь, - сказал он, - теперь рассказывай все. Рассказывай, как и

когда вы встретились.

- В пятом классе, - сказал Ларик. - Ее родители переехали из другого

города, и после летних каникул она появилась у нас...

Воспоминания были его счастьем, его неразменным капиталом:

...В пятом классе, когда мальчики еще остаются мальчиками, но девочки

уже превращаются в юных девушек, и тайна застенчивой и горделивой

женственности вносит смятение в четкий мир их сверстников.

В маленьком городке все знают друг друга наперечет. Новичков встречают

настороженно. Но она была проста и весела - не задавалась. Неплохо училась и

была ловка на физкультуре. Она выделялась, не стремясь к тому. Ее признали

своей.

Он, Ларик, обращал на нее внимания не больше, чем на других

привлекательных девочек. Мальчишеская дружба расцветает именно в этом

возрасте. Мир вкусен, опасен, манящ! Мальчики записываются в секции, качают

мышцы, занимаются боксом и каратэ, постигают моду и копят копейки на дешевые

магнитофоны; долго причесываются перед зеркалом, стараясь узреть в

полудетских лицах черты будущих мужчин. Они дети для всех - кроме себя и

своих друзей: просто возраст еще не вывел их на рубеж, за которым начинается

жизнь мужчины. Только в лучшем друге можно найти понимание и отзыв всем

мыслям и чувствам. О девочках думают, мечтают, говорят - гуляя вечером или

сидя на солнышке в укромном углу за забором; томительная мечта еще не

представляется реальной.

В каждом классе всегда выделяется своя верхушка, обычно человек восемь.

Интереснее, энергичнее прочих, они безошибочно объединяются: в них больше

жизни. Ум, красота, спортивные успехи, подвешенный язык, умение одеваться -

сами по себе еще не определяют твой престиж: обаяние личности решает все.

Незаметно упрочилась за Валей роль королевы класса.

Середнячок Ларик не выделялся ничем.

В этом возрасте впервые читают "Трех мушкетеров" и придумывают себе

первую любовь. Придумывают или нет - кто может отличить?..

Трудно сказать, с чего все началось всерьез. Тринадцать лет, теплый и

влажный мартовский ветер, валящийся в форточку, горячее солнце в синих

лужах: весна - она весна и есть. На перемене Валя посмотрела на него (так

ему показалось) особенно. Показалось ли ему это? Позднее она уверяла: да. Он

ли был готов прочитать в ее взгляде то, что хотел прочитать?.. Или юная ее

женственность, расцветшая потребность в любви бессознательно выразились в

мимолетном взгляде? Или просто сделала глазки, следуя искушению испробовать

крепнущую силу своих чар? Значит, настал ему срок полюбить, если такая

неопределимая малость послужила поводом.

Через пять минут он получил двойку по химии, абсолютно не понимая, что

спрашивает у него учительница. После уроков бродил, не понимая, где,

оглушенный, в блаженной и испуганной растерянности, видя ее лицо, пушистую

челку, печальный и ласковый блеск серых глаз: призыв? надежда? поощрение?

Несколько дней он боялся на нее взглянуть. Казалось: все сразу поймут.

Только когда она отвечала у доски, он как бы имел право смотреть на нее

наравне со всеми. В каждом ее жесте он искал тайный смысл, понять который

предназначалось ему одному. От него ждали шагов навстречу.

Ночью он написал мелом на стене "Я люблю". Впервые шепотом выговорил

это слово, осязая его губами. Он давал себе безумные клятвы, рисуя

романтичное и трагическое будущее.

Выскакивая из школы, он кружным путем несся к ее дому, чтобы потом

попасться ей на дороге. Она возвращалась с подругой. Он цепенел. Она не

подавала вида, что их что-то связывает.

Он признался другу. Друг понял, проникся. Друг давал советы и поражался

низости и глупости женщин. Им было по тринадцать, и они были взрослыми

людьми.

Он решился писать записки: незначащие фразы, в которые вкладывалось

сокровенное значение. Друг передавал ей. Ответов не было.

Он назначил ей свидание. Прождал до темноты. Она не пришла.

Но назавтра подруга сунула ему в руку записку с ее извинением. Встреча

наконец состоялась. Он не смог выдавить из себя ни слова. Она терпеливо

ждала, дернула плечиком и удалилась, смеясь.

В записке он признался ей в любви. Лицо его горело, тело не слушалось.

Не выдержав, он сбежал с уроков.

Ответом было одно слово на клочке бумаги: "Спасибо".

Он зашел в тупик. Не знал, что предпринять дальше. Как стать интересным

ей. Как сделать, чтоб они были вместе. Ее присутствие парализовало его. Он

еле кончал год на тройки.

Где знают двое, там знает и свинья: секрет его раскрылся в классе.

Незлые, в общем, шутки воспринимались как нестерпимые насмешки.

Поздними вечерами он шлялся под ее окнами.

Лето прошло без нее.

Он свыкся с безответностью своего чувства. Осень принесла потрясение.

Она была красива и беспечна, и сплетни не могли миновать ее. Ревность и

зависть просыпаются в людях рано. Поплыл слух.

В четырнадцать лет верят всему. Он поверил. Эта вера, вместо того,

чтобы убить его любовь, сделала ее еще более пронзительной. Дикость истории

не увязывалась в сознании с ее обликом: ясные глаза, чистый смех,

трогательное лукавство. Душа его разрывалась от боли за ее боль. Ему

грезилось посадить ее на колени, обнять, укрыть от всего зла этого мира,

погладить по волосам, ласково, нежно, сказать, что она все равно самая

лучшая, самая чистая, самая красивая, единственная, что он любит ее на всю

жизнь, и все будет хорошо, все будет хорошо...

(Когда годы спустя он убедился в лживости навета, он был потрясен не

меньше. Быть может, если бы не эта ложь и вызванные ею боль и сострадание,

впервые пробужденное желание защитить и уберечь, то любовь его иссякла бы,

как часто и бывает. Но оказались затронутыми такие глубины мужающего сердца;

о которых он сам ранее не подозревал.)

Ей уже оказывали внимание старшеклассники. Он казнился своим

ничтожеством. Будущее прозревалось ясно: до смерти он будет любить ее

безнадежно и сильно, и когда-нибудь она поймет, как велика его любовь; и

оценит; но слишком поздно.

"Она еще пожалеет, - пророчески предсказал друг. - Жизнь накажет ее". -

"Накажет? - возразил он. - За что? Разве она виновата, что она такая?.." -

"Вот за то, что такая, и накажет", - повторил друг упрямо и безжалостно.

В июне класс убирал мусор в парке, потом пошли купаться на пруд. Он

увидел ее в купальнике. Он не мог смотреть на нее и не мог не смотреть.

Расплавленный свинец разлился в его жилах... Впервые он увидел в ней

женщину, и понял, что любит женщину. Ужасало, что ее, в одном этом узеньком

красном купальнике, видят все! И она не стеснялась, ей это нравилось, она

знала свою красоту. О, если б он был самым широкоплечим, рослым,

мускулистым, загорелым, сильным, если б он был достоин ее... Страх своей

неполноценности укоренился в нем окончательно.

Осенью она приезжала с родителями с юга, приходила в школу загорелая,

как мулатка, сияя глазами и зубами, потряхивая выгоревшей гривкой волос,

пританцовывая на ходу от избытка жизненного веселья. Однажды она влюбилась в

практиканта-физика из пединститута; отчаянно зубрила формулы и получала

пятерки, явно выделяемая им. Когда оказалось, что у него есть невеста и

через неделю свадьба, она два дня не ходила в школу и появилась похудевшая,

с темными кругами у глаз.

Класс отреагировал беззлобной подначкой.

Ларик искренне недоумевал: как можно на ком-то жениться, если можно в

свой срок жениться на ней? Разве есть на свете хоть одна лучше нее? И - что

она нашла в нем: обычный, ничего особенного, склонность к развязному

нахальству да еще один глаз косит на сторону?

На лето перед десятым классом его отправили в деревню к бабушке. Он

вытянулся, подсох; полол огород, валялся на песке у речки, считая дни до

возвращения. Не выдержав, написал ей письмо, второе, третье. Неожиданно

получил ответ (она томилась скукой).

В сентябре его положение в классе изменилось. Усилиями родителей он был

прилично одет, "смотрелся". Поздоровел. Полученное письмо прибавило

уверенности в себе. На него "положила глаз" одноклассница; он впервые понял,

что может нравиться и даже быть любим. Надежды вспыхнули и расковали его

язык. Он искал сближения с ее компанией, и удостоился приглашения.

Когда в медленном танце он впервые коснулся ее руки, ее талии, ноги его

мгновенно потеряли способность двигаться. Она улыбнулась и повела его сама.

Он пытался "дружить", но не умел стать ей интересным. Он оставался

застенчивым, неуверенным, смертельно влюбленным и потому покорным мальчиком.

В нем не было изюминки, не было мужской резкой сумасшедшинки - так она

сказала.

Надежность, стойкость его чувства льстила ей и одновременно тяготила.

Его придерживали при себе как ненужную сейчас, но в общем хорошую вещь,

которую жалко выкидывать - при случае может пригодиться. Разве не числом

поклонников и силой их страсти измеряет девушка свою значимость?..

В цветном мигании лампочек, в тягучем течении блюза, среди друзей, она

сама разрешила ему поцеловать ее. Он прижался губами к теплой гладкой щеке,

на секунду почти потеряв сознание.

Но больше ему "ничего не позволялось".

Ты хороший, я не виновата, что ничего такого к тебе не чувствую, -

таков был подведенный ею итог их откровенного разговора.

На выпускном вечере он сделал ей предложение. Она засмеялась,

взгрустнула, сказала, что они еще дети и им рано об этом думать. Мужчина

должен сначала чего-то добиться в жизни. А ему еще только через год идти в

армию, и кто знает, не забудет ли он ее за это время.

В ослеплении веря наивному кокетству, он клялся любить ее вечно!

Ах, отвечала она, если б ты был немного другой. Какой? Откуда я знаю...

"Бедное сердце, осаждаемое со всех сторон", - сказал друг - бывший

друг. Он влюбился в нее сам, в конце концов. Ларик простил предательство:

можно ли не любить ее...

Она поехала поступать в Ленинград, в театральный. Он поехал с ней

вместе, выбрал конкурс поменьше, верняк, и подал в инженерно-строительный.

Когда она отсеялась после первого тура, он забрал документы. Проживая

остатки выданных родителями денег, они бродили по Ленинграду. Она была

подавлена, разуверена в себе, благодарна ему за верность... Теплая ночь,

темная листва, разведенный мост над Невой: глядя в сторону, она тихо

проговорила - иногда ей кажется, что она немножко любит его.

Общность судьбы вдруг сблизила их - словно подхватила одна волна. Они

ощутили родство - вдвоем в огромном, чужом, прекрасном и недоступном городе.

Лучше тех дней в его жизни не было.

Они вернулись домой, встречались сначала каждый день, но потом она

начала отдаляться: все чаще бывала занята, задерживалась на работе,

занималась в самодеятельности. Однажды он увидел ее на улице с высоким

красивым парнем.

Теперь он ждал одного - призыва в армию. Там начнется другая жизнь, и

сам он станет другим. Он мечтал попасть служить подальше, туда, где опасно,

откуда можно вернуться в боевых орденах, или не вернуться вообще, погибнув

смертью героя.

За пять дней до отправки она позвонила ему сама. Она раскаивалась,

тихая, печальная, ласковая, она обещала ждать его.

Он все понимал. Тот ее бросил. Ей опять не повезло. Ларик бил счастлив.

Если б с ней случилось несчастье, она стала некрасивой, инвалидом, не нужная

никому, - он бы носил ее на руках, сдувал пылинки, лелеял...

На перроне, в толпе народа, стриженого, с рюкзачком, она целовала его.

В вагоне команда ему завидовала.

Год она писала ему. Он показывал корешам фотографию. А потом бросила.

Написала, что все кончено: она выходит замуж.

Ее родители обменяли квартиру на Ленинград. Она стала студенткой

Института культуры: другое окружение, другая жизнь, другое будущее.

Демобилизовавшись, он месяц жил дома... Собрал вещи и двинул в

Ленинград. Пошел на стройку, прописался по лимиту в общаге. И явился к ней.

Она была незамужем.

Его встретили как марсианина. Ему не оказалось места а ее новой жизни.

Она стеснялась его.

А он не мог без нее жить. Он просыпался утром, вспоминал: она! - и

накатывала черная тоска.

Единственным прибежищем была работа. Работал он с яростью. За работой

забывался. Бригадир хлопал по плечу. Ребята постарше посмеивались.

Он пригласил ее в театр. "И никогда больше меня никуда не зови... Я не

пойду".

У нее есть... один. Аспирант. С машиной. С деньгами. Нравится ее

родителям. Ларик видел его. Против него не потянуть...

Все свободное время он тупо валялся на койке. Ребята пробовали

знакомить его с девушками. Его равнодушие сначала задевало их, вызывало

желание задеть, понравиться; кончалось пренебрежительным разочарованием. Они

были ненужными, чужими.

Он продолжал ходить к ней, ждал у входа после занятий. Ее подруга

сказала ему в сторонке, сочувственно, по-свойски: "Да брось ты Вальку, она

же стерва". Благодарный за участие, он однако возненавидел подругу.

Навязчиво он искал встреч - как побитый щенок, приползал на брюхе,

виляя хвостом (по ее выражению). Иногда удавалось, превозмогая себя,

казаться веселым и легким, циничным и беззаботным; зная истину и тяготясь,

Валя терпела его несколько часов. Как-то отправилась с ним в Эрмитаж на

модную выставку. Но выдержка ему изменяла, он опять срывался на мольбы,

укоры, напоминания, клятвы: в такие минуты она его ненавидела. Себя тоже,

видимо, ненавидела, чувствуя за ним какую-то моральную правоту, и оттого

ненавидела его еще больше.



2305218101706715.html
2305318838772107.html
2305469636430984.html
2305535529523004.html
2305610051604719.html